Пропавшие боги и «явная магия» в «Одиссее» Нолана

© Melinda Sue Gordon / Universal Pictures. Source — thegospelcoalition.org

Заставка, с которой начинается эпическая экранизация «Одиссеи» Гомера, снятая Кристофером Ноланом, — это характерный для Нолана способ создания сцены: «Времена явной магии». Действительно, «явная магия» — это два определяющих слова всей фильмографии Нолана. Нолан — материалист, чьи фильмы могут казаться волшебными, но основаны на реализме, временами отражая один из законов Артура Кларка: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии».

Нолан рассматривает кино как холст иллюзиониста — технологию, настолько искусно искажающую время, создающую невозможное и выходящее за рамки законов пространства и времени, что она может казаться сверхъестественной. Но это всего лишь дым и зеркала (а не компьютерная графика). И будь то развенчание мифов о супергероях («Темный рыцарь»), инопланетянах («Интерстеллар») или самой магии («Престиж»), Нолан наслаждается ролью волшебника за кулисами, создающего имманентные чудеса для зрителей, жаждущих восхищения.

Но как же Нолану удаётся обойти сверхъестественные элементы, столь важные в древней эпической поэме Гомера? Какой фокус мог бы создать «Одиссею», которая была бы верна первоисточнику, но при этом органично вписывалась бы в «светскую магию» Нолана?

Возможно, неудивительно, учитывая его непревзойденное мастерство в этом виде искусства, Нолану это удаётся. Его «Одиссея» — это вершина кинематографа во всех отношениях: тщательно смонтированный, прекрасно сыгранный, волнующий триумф картинки и звука. Это настолько грандиозный фильм, насколько это вообще возможно (его самый большой кассовый успех в первый уик-энд). Нолану удаётся запечатлеть большинство знаковых сцен и захватывающих дух моментов 2700-летней истории Гомера. При этом он также модернизирует её, заменив сверхъестественное психологической интерпретацией.

Возможно, это самый впечатляющий фокус Нолана на сегодняшний день.

Мастерство повествования

«Одиссея» Кристофера Нолана — это повествование в лучшем смысле этого слова (я редко когда был так увлечен трехчасовым фильмом). Но это также мета-размышление о природе повествования как о создании мифов, магии и трансцендентного смысла в (для Нолана) материалистической вселенной.

Сценарий Нолана представляет «Одиссею» через серию переплетающихся историй, рассказываемых от одного человека к другому. Среди них — рассказ Менелая (Джон Бернтал) о Троянском коне Телемаху (Том Холланд), рассказ Агамемнона (Бенни Сафди) о собственной смерти Одиссею (Мэтт Дэймон) и итакский бард (Трэвис Скотт), читающий под барабанный бой о подвигах Одиссея во время Троянской войны («Лицо / флот / война / человек / мысль / путешествие»).

Но большая часть фильма — и, что немаловажно, все сверхъестественные эпизоды с морскими чудовищами, одноглазыми великанами и колдовством — состоит из историй, которые Одиссей рассказывает Калипсо (Шарлиз Терон), пока его разум затуманен лотосами, которыми она постоянно его кормит. Можно ли считать его надежным рассказчиком?

Это обходной путь, который Нолан использует, чтобы правдоподобно поместить «Одиссею» в царство разочарованного материализма. Все эти дикие сверхъестественные вещи — Цирцея (Саманта Мортон), превращающая людей в свиней, циклопы, откусывающие головы солдатам, сирены, соблазняющие людей своими песнями, Сцилла, хватающая людей своими змеиными лапами — могут быть всего лишь галлюцинациями или полузабытыми снами усталого, измученного битвами, страдающего от ПТСР Одиссея.

В некотором смысле, «Одиссея» Нолана напоминает «Начало» в своем исследовании запутанных психологических лабиринтов. Действительно, наш мозг способен создавать великие чудеса, которые выглядят и ощущаются как фантастика. Мы можем представлять себе великие мифологии и путешествовать по целым мирам — и все это в нашей голове.

Насколько сюрреалистическая драма путешествия Одиссея домой действительно имела место, а насколько — это вызванное травмой заблуждение? Именно этот вопрос поднимает Нолан, сея семена сомнения в реальности «явной магии», которую в древнем мире принимали как должное — и которую до сих пор принимают многие религиозные люди.

«Бросьте вызов богам»

Критика Ноланом мифологии божественного вмешательства проходит красной нитью через всю его фильмографию. «Чудо» в Дюнкерке, в его интерпретации, — это не сверхъестественное спасение, а воодушевляющий триумф человеческой солидарности и воли к выживанию. Аналогично, в «Интерстелларе» саундтрек Ханса Циммера, звучащий как соборный орган, подкрепляет предположение Нолана о том, что научное мастерство — это cвященническое призвание, и что истинным источником трансцендентности является спасение человечеством самого себя (без божественной помощи).

Слоган рекламной кампании «Одиссеи» — «Бросьте вызов богам» — является продолжением этой темы. Дело не в том, что Нолан не любит греческую мифологию. Кажется, он ценит её как прекрасную историю, которая помогла построить западную цивилизацию. Но Одиссей в исполнении Дэймона не особенно нуждается в богах. Он часто относится к ним скептически («Почему Бог не может говорить так, чтобы нам было понятно?») и больше верит в себя, чем в божества. Когда он говорит своей команде, что «боги помогают тем, кто помогает себе сам», или что он «бросит вызов богам», он, по сути, признает свою веру в человеческие деяния как в более могущественную силу, чем божественное господство.

Когда Калипсо говорит Одиссею «отдаться буре… отказаться от контроля и жить», это звучит не столько как призыв к божественной защите, сколько как совет психотерапевта быть менее контролирующим и более смиренным в отношении обстоятельств. В этом и других примерах Нолан переосмысливает сверхъестественных богов Гомера как терапевтических союзников или голоса в нашей голове.

«Боги» в нашей голове

Боги греческой мифологии в эпических произведениях Гомера встречаются повсеместно — это выдающиеся персонажи, которые часто появляются и взаимодействуют с Одиссеем и другими. Но в фильме Нолана они представляют собой менее заметное, в основном невидимое присутствие.

Зевс в основном появляется по звуку грома. Посейдон упоминается как источник бурных морей. Полностью отсутствует Гермес, играющий важную роль в поэме Гомера. Афина (в исполнении Зендеи) — единственный «бог», зримо изображенный как персонаж, часто являющийся Одиссею в видениях как его покровитель и защитник во время долгого пути домой. Но её присутствие в основном воспринимается как проявление мучимой совести Одиссея (она часто просто смотрит на него, покачивая головой) или как друг, который подбадривает его в моменты уныния.

В примечательной сцене ближе к концу оказывается, что эта «Афина» — молодая жрица (также в исполнении Зендеи) из Трои, зверски обезглавленная греками. Этот момент меняет её роль на протяжении всего фильма, предполагая, что она всего лишь призрачный образ, преследующий память Одиссея и озвучивающий его мучительную вину.

А что же это за вина? В одном из наиболее очевидных элементов модернизации «Одиссеи» Нолана, Одиссей в исполнении Дэймона испытывает чувство вины из-за своей идеи с Троянским конём, которую он воспринимает как предательство ксении. Священное обязательство взаимного гостеприимства у древних греков, ксения, часто упоминается в фильме как «закон Зевса». Это напоминает призыв из Послания к Евреям 13:2 проявлять гостеприимство к незнакомцам, которые на самом деле могут быть ангелами (или «богами в человеческом обличии», согласно древнегреческому представлению).

В тот момент Троянский конь казался блестящим секретным оружием, сумевшим положить конец долгой и кровопролитной войне (подобно атомной бомбе в фильме Нолана «Оппенгеймер»). Но позже Одиссей начинает видеть в этом нежелательный поворотный момент (подобно Роберту Оппенгеймеру в исполнении Киллиана Мерфи).

«Сжечь стены Трои означало сжечь весь мир», — говорит он. Это акт, который увековечивает нарушение закона Зевса повсюду — высвобождая грех, войну и смерть, подобно открытию ящика Пандоры. Здесь снова прослеживается мысль Нолана и Оппенгеймера («Теперь я стал Смертью, разрушителем миров»).

Но апокалиптический суд, обрушивающийся на мир с помощью этого оружия войны, в «Одиссее» и у Оппенгеймера — это самонаказание. В мировоззрении Нолана люди способны на величие и на спасение себя от уничтожения (см. «Дюнкерк» или «Темный рыцарь»). Но они также способны уничтожить самих себя и весь мир.

В любом случае, исход определяется человеческими делами, а не божественной силой. Всё зависит от нас. Хотя фильм заканчивается прекрасной нотой воссоединения Одиссея и Пенелопы (Энн Хэтэуэй), плывущих в закат, веря, что «новая заря взойдет над помраченным миром», это не вызывает особой надежды. История показывает, что человеческие цивилизации всегда стремятся к наступлению «новой зари», которая в конечном итоге не сменяется новой тьмой.

Возможно, желанная заря — и образ погони за солнцем в конце «Одиссеи» — на самом деле является намеком на пришествие Христа (Ис. 9:2), которое принесет миру свет и надежду в Средиземноморье менее чем через тысячелетие.

Постхристианский взгляд на гуманистическую мораль

В «Одиссее» Нолана, безусловно, прослеживаются отголоски христианской истории — «истинного мифа», — подобно тому как оригинал Гомера рассматривается как предвосхищение христианских типологий. Поскольку мифическая история прославляет героя, который страдает, смиряется, терпит искушения, проходит сквозь ад туда и обратно (в буквальном смысле), и возвращается за своей верной невестой, трудно не вспомнить путь Христа. И в своем восхвалении добродетели, испытаний и верности среди великих испытаний фильм перекликается с христианским паломничеством каждого верующего.

Но это также продукт постхристианской культуры, созданный режиссером, известным тем, что он черпает вдохновение из христианских добродетелей (таких как вера, надежда и любовь), но перерабатывает их как принципы светской добродетели. Таким образом, моральная концепция «Одиссеи» Нолана противоречива — она отражает христианские, древнеязыческие и светские добродетели XXI века.

Рассмотрим морально запутанный финал фильма. Нолан остается верен оригинальному кровавому финалу Гомера, в котором Одиссей возвращается на Итаку и убивает всех женихов Пенелопы. Но это тот же самый Одиссей, которого Нолан переосмыслил, превратив в сочувствующего, мучимого угрызениями совести, миролюбивого ветерана войны, сожалеющего о своих подвигах в Троянской войне.

Так что же это? Соответствует ли кульминационный акт мести Одиссея на родине, на Итаке, его сожалениям о войне и сетованиям по поводу нарушения закона Зевса в Трое? Ясно, что главная тема Нолана — важность ксении и любви к чужестранцу в мире ксенофобии и страха перед чужаками. Но кажется странным продвигать этот мирный посыл, даже когда зрители приветствуют Одиссея, стреляющего из луков в десятки итакийцев в финальных кровавых сценах.

Однако подобная моральная путаница — обычное явление в постхристианском светском Западе. Мы избирательно ссылаемся на христианские и классические добродетели, даже отвергая основные законы природы (обратите внимание на участие трансгендерного актера Эллиота Пейджа в небольшой, но значимой роли). Но без божественного стандарта — реального Бога, а не мифологических богов или «богов», которых мы сами себе создаем, — вся мораль становится расплывчатой ​​и импровизированной.

Если Одиссей, или кто-либо из нас, действительно желает «бросить вызов богам» и проложить свой путь, то этот путь неизменно окажется окольным и противоречивым. Мы можем вызвать мимолетную «новую зарю», но её света на долго не хватит.

Автор — Бретт МакКракен / thegospelcoalition.org
Перевод — Алекс Фишман для ieshua.org