Українською читайте тут — Ігор Коваленко, сержант ЗСУ, гросмейстер: «Ісус сказав мені: Я тебе викупив, ти – Мій».
На весеннем молитвенном ретрите мы пообщались с Игорем Коваленко, сержантом ВСУ, гроссмейстером, служителем Киевской еврейской мессианской общины. Поговорили о том, как он пришёл к Богу и познакомился с еврейским мессианским движением, как успешно сочетать профессиональный спорт и служение Господу, о службе в ВСУ, о том, что больше всего удивляет на фронте и в тылу, а также о ценном совете для всех верующих, которые оказываются на войне.
– Игорь, шалом! Поделись, пожалуйста, для начала историей о том, как ты пришёл к Господу.
– Я с самого детства верю в то, что Бог есть, что существует Создатель. Я прекрасно помню, как молился в детском садике, в сонный час.
При этом, конечно, одно дело — осознавать, что Бог есть, и ты молишься Ему, как умеешь. И другое дело — осознание собственной греховности, покаяние и возрождение. Именно это произошло со мной в первую Пасху, после воскресной школы в пятидесятнической церкви города Самар (тогда это был Новомосковск). На то время это была живая пятидесятническая церковь, и я очень рад, что закончил воскресную школу именно там. У нас были очень хорошие семейные отношения в церкви.
– Твои родители уже тогда были верующими?
– Верующей была моя бабушка, она молилась за меня и моих братьев. Также к моим братьям в школе приходили верующие с евангелизацией, приносили детские Библии и другую литературу. А мне тогда было года три, наверное. И я рассматривал все эти картинки, воспринимая нарратив о Боге.
Родители мои были атеистами — набожными атеистами, каковых тогда вокруг было предостаточно. И первым из нашей семьи (помимо бабушки) покаялся мой старший брат, ещё в девяностых, и стал понемногу благовествовать всем своим родным.
– А как ты познакомился с мессианскими евреями?
– Я был в церкви «Новое Поколение» в Новомосковске, и туда бывало приезжал старший раввин Киевской еврейской мессианской общины Борис Саулович Грисенко, а в 2009-м году, когда я учился в библейской школе «Нового Поколения» в Першотравенске, он преподавал там. С детства я читал книги Дерека Принса, и вся эта еврейская тематика меня весьма интересовала.
Вообще, у меня всю жизнь был очень сильный голод по разбору Слова Божьего — любил буквально «вгрызаться» в Библию, и чем больше это делал, тем больше вопросов у меня появлялось. Причём, далеко не всегда мне удавалось найти на них удовлетворительные ответы. Всегда казалось, что оно где-то рядышком, но всё же немного мимо. И к 25 годам я осознал, что нахожусь в протестантско-евангельском богословском тупике.
Я тогда молился Господу, и получил от Него очень четкий ответ: «Слушай Бориса Сауловича». Так у меня было с несколькими служителями на протяжении моей христианской жизни, когда я чётко слышал имя. И вот я начал изучать всё, что мог найти. В то время на Ютубе порой выходили какие-то семинары с ним, и очень детально все эти учения я проверял по Слову. А так, как я проверяю проповедников, их наверное больше никто не проверяет — мог одну проповедь целый месяц разбирать, открывая Библию, сверяя разные переводы, подключая в том числе и греческий оригинал, например.
В общем, мне было всё это очень интересно и чувствовалось, что это оно — то, чего так долго искал.
С 2012 по 2019 годы я жил в Латвии — служил в церкви, продолжал иногда приезжать на ретриты, закупался разными интересными книгами, которые в том числе дарил своим друзьям, пастырям и даже епископам. Распространял еврейскую литературу, так сказать, хотя мне за это и не платили, к сожалению :)
В 2018 году я молился, и мне Бог чётко дал понять, что мне нужно возвращаться в Украину, поэтому, закончив все свои дела, к концу 2019 года я уже переехал в Киев, а с января 2020-го года — «велком ту зе КЕМО». Помню, прихожу на общую молитву, а там Влад Кулумбегов молится и кричит. Он кричит, и я тоже начал кричать. Кричу вот и думаю: «Наконец-то, после долгих лет церковных скитаний, я могу кричать на молитве». То есть, хочешь — кричи, не хочешь — не кричи. Хочешь — плачь. Общинная свобода...
– Можно ли сказать, что склонность «вгрызаться» в Писание как-то связана с шахматной стороной твоей жизни?
– Да, что-то в этом есть, вот это всё любопытство, тяга к исследованию. У шахматистов ведь есть разные стили, и мой — исследовательский. Если бы не занимался шахматами, вполне возможно, живи например в 19-м веке, плыл бы куда-то на ледники, к белым медведям, или на Амазонку.
Всегда любил находить честные ответы на неудобные вопросы. Ведь есть слишком много неудобных вопросов, на которые нет ответов. И их не принято озвучивать, потому что из-за того, что на них нет ответов, ничего кроме расстройства не получается. А что же делать? Всегда казалось, что надо всё равно находить какие-то созидающие ответы, и данная пытливость была всегда, а за счёт шахмат она лишь усилилась.
У меня ещё есть определенная зависимость, в хорошем смысле, от постоянного изучения. Если долго что-то не изучаю, аж плохо становится. Скучно. Ты чувствуешь, что должен изучить какой-то вопрос, сидишь, думаешь. Вот внутри прямо есть жажда что-то изучать.
– Расскажи чуть больше о шахматной стороне твоей жизни. Не мешал ли тебе как верующему и служителю этот вид спорта?
– На каком-то этапе, возможно, немного и мешал. Обычному церковному служению шахматы, как и вообще любой профессиональный вид спорта, мешают. Но нестандартному он вообще не мешает. Надо было просто чуточку снять шоры, немножечко понять, что не надо впихивать слона на дерево. Иногда мне казалось, что я как перфоратор в косметичке... зачем оно мне надо? Я им мешаю, они — мне. Я их раздражаю, они — меня. Бывали такие моменты в моей жизни, ещё в Латвии...
Но в целом шахматы как специфический вид спорта в чём-то даже помогает, а не мешает. Почему? Потому что у тебя работа — фриланс. Я в подростковом возрасте очень много занимался шахматами. И сейчас фактически могу поддерживать свой уровень с минимальным выделенным временем. Это позволяет мне зарабатывать достаточно, чтобы я мог сконцентрироваться на служении. Это большой плюс.
В книге о домашних группах Йонги Чо пишет, что люди из среднего класса — это самый лучший вариант при прочих равных. Почему? Потому что у них гибкий график, и их время подчиняется им. А многие верующие трудятся на таких работах, где не они владеют временем, но время владеет ими.
Так что, шахматы для меня — благословение. Когда меня впервые привели на шахматы, Бог мне сказал: «Через это Я тебя подниму». Я об этом не говорил до 20 лет, наверное, а публично, если не ошибаюсь, говорю сейчас.
Шахматы — это призвание, которое Бог мне дал. Оборачиваясь назад, я понимаю, что любой другой вид спорта не был бы в таком балансе. Есть либо такие виды спорта, в которых нет денег и невозможно ничего заработать, либо такие виды спорта, где нет времени служить Господу. А шахматы — это баланс.
Сейчас (после 3-х лет на «фронтовых приключениях») служу в ЦСК ВСУ, и есть возможность общаться с людьми из разных видов спорта, которые выступают за Украину на Олимпийских играх. Задаю вопросы об их специфике и по ответам понимаю, что на сегодня нет ни одного вида спорта, кроме шахмат, который позволяет верующему в «свободном полёте» служить Богу, зарабатывая достаточно денег для жизни, при этом, скажем так, не завися от каких-то внешних давлений.
– Поделись, как заниматься профессиональным спортом так, чтобы это не мешало твоим отношениям с Богом и служению?
– Это не только со спортом так бывает, но и с бизнесом, с разными творческими профессиями. Думаю, с модным сейчас трейдерством, криптовалютами разными — та же история.
Я считаю, что если Господь чётко Сам тебя не призывает к этому, данные профессии лучше не рассматривать в принципе. Это опасно, скажем так, поскольку вызывает слишком большой конфликт приоритетов и интересов.
У меня было четкое понимание в отношении шахмат, и меня Бог учил балансировать. Знаю очень много спортсменов, которые как верующие очень дохленькие... Они могут провозглашать свою веру, но их реальный поиск Бога и переход от статуса «верующий» к статусу «ученик» происходит лишь по окончании их карьеры — это классика жанра.
– А каким служением ты занимался в КЕМО, начиная с 2020 года?
– Ну, представьте, приходит христианин из другой деноминации — ему ведь нужен испытательный срок. Нужно ведь понять, кто он. Может, он лунатик? Считаю, что это правильно. Поэтому вначале был в группе порядка и ходил на общие молитвы. Когда увидели, что человек я скорее всего адекватный :)) мне уже доверили быть помощником на домашней группе. Потом поручили вести домашнюю группу, и до начала войны я занимался разными домашними группами.
– 24 февраля 2022 года — где ты был в этот день? Какие вообще у тебя были мысли, чувства, переживания?
– Был в Киеве. Вообще, я вырос с таким пониманием: «Если ты очень долго переживаешь за что-то и волнуешься — значит, ты не молился; если ты помолился и продолжаешь переживать — значит, скорее всего, тебе надо покаяться в том, что ты не доверяешь Богу и Писанию; если ты покаялся, помолился, и всё равно переживаешь — надо выгонять бесов». Конечно, разговор не о том, что люди чего-то пугаются, но о том, когда они по полгода переживают и никак не могут успокоиться...
Так вот, 24 февраля 2022 года проснулся на Оболони (р-н Киева на севере правого берега Днепра), и стояла какая-то тишина. То есть, с одной стороны — непонятные хлопки (потом стало понятно, что взрывы), а с другой — тишина. Открыл Телеграмм, читаю – война началась. Как сейчас помню, думаю: «Да, тяжелый будет денёк... Господи, дай поспать...» — и вырубился на три часа. Проснулся ближе к обеду, начались сообщения, звонки… потом пошла волонтёрская деятельность. Помню, как по 4-5 часов стоял в очереди в аптеку, например...
Наша община тогда очень быстро организовалась по районам, создала хабы для гуманитарной помощи — тогда ведь было предостаточно нуждающихся людей... Так что ребята из нашей общины — настоящие герои!
Вскоре узнал, что мои два брата пошли в ВСУ 24 февраля, и без меня. Начал волноваться... как это они без меня пошли в ВСУ? Начал молиться. И Господь говорит: «Отдай это благодати». Начинаю провозглашать, что отдаю своих братьев благодати Божьей, и в сердце приходит покой. Отлично, мои братья выживут — я их отдал Божьей благодати.
Было множество случаев, показывающих, что надо просто молиться, доверять Богу и вообще не переживать.
Например, конец июля 2023 года. Уже будучи военнослужащим, был в Донецкой области, и снится, что мы с братом Иваном находимся в окопе. Как вдруг в него попадает снайперская пуля, и он у меня на руках умирает. Я кричу: «Ваня, Ваня, Ваня!» Он умирает. Я просыпаюсь — мурашки по коже… понимаю — не волноваться. В Библии же написано: «Не волноваться, всё относим к Богу». Иду на дежурство, 3,5 часа примерно подряд молюсь и только на обратном пути получаю понимание: он будет жить, всё хорошо.
Начало мая 2024-го. Моего брата ранило. Его чудом вывезли из под Соледара, заштопали где-то в Славянске и потом повезли дальше. Спустя несколько недель как он пришёл в себя, я с ним связался, и он рассказал мне о произошедшем. Он рассказывает, а я понимаю, что всё было в точности так, как в моем сне... Чудо! При этом, помню, что после той молитвы об этом больше никогда не переживал. То есть, мы что-то получаем, мы за это молимся, и мы больше не переживаем. За что-то достаточно молиться раз, за что-то надо много раз, но ни за что не надо переживать.
На Авдеевском этапе пробыл в общей сложности 13 месяцев с минимальными перерывами, выполняя поставленные задачи. У меня был только один отпуск — 10 дней. Рекорд: 5 месяцев и 2 дня без выезда. Снег выпал — помылся. Снега нет — не помылся.
Помню, мне что-то пишут люди и говорят: «Мы за тебя переживаем!» А меня это злит, и я им отвечаю: «Мне ваши переживания не нужны!» Господь, научи их молиться! Мне нужны их молитвы, их поддержка духовная... а переживания их — они мне до лампочки. Многие люди ведь думают, что если они переживают за других, то это добродетель... А это ерунда.
Молитва веры, в которой нет переживаний, — вот то, что мне надо было. Сколько раз ракеты падали рядом со мной, и не взрывались? Точно не два и не три... Ракета прилетает и не взрывается — а я без бронежилета, без ничего… Тут нужны молитвы веры, а не человеческие переживания.
Я вырос в том, что не надо переживать, надо молиться. Помолились, но не можем никак довериться Богу? Ищем в своём сердце, где мы Ему не доверяем, где мы, возможно, просто в грехе, просто плотские, и нам надо покаяться. Но это ненормально — когда верующий после глубокой молитвы продолжает переживать. Я считаю, что верующий не имеет права на подобное.
Есть ещё кое-что, на что, как считаю, верующий не имеет права. Мне это Бог показал, когда я был под Авдеевкой и уже собирался ожесточиться, потому что меня долго не меняли. Тогда, если помните, был приказ о мобилизации, и многие начали выть. А меня не меняют, потому что не на кого. И вот, получается, я уже злюсь из-за их жалоб на мобилизацию. А я что, должен тут сгнить? То есть, с одной стороны, вы молитесь, чтобы меня вывели, а с другой стороны — где тот человек, который меня заменит?
В общем, молюсь на языках, а тут Иисус приходит ко мне... а я уже такой весь раздражённый, и уже сам себе решил, что имею право злиться, имею право на ПТСР... А Он мне говорит: «Я тебя искупил, и теперь ты — Мой. И пока Я тебе не разрешу, ты не имеешь права на ПТСР, ты не имеешь права ожесточаться... ты — Мой, и ты должен на всё смотреть Моими глазами».
И вот сижу безвылазно, полтора месяца не мылся, ещё заболел, температура под сорок, пью антибиотики, вынужден выходить в туалет на улицу, при минус 15... И читаю в соцсетях о том, как кто-то жалуется, какие они все бедненькие — за границу не могут выехать! И я хочу и, кажется, имею право на них обижаться, но Бог мне говорит, что нет, я не имею на это права. Я, Игорь Коваленко, ученик Божий, не имею права укореняться в переживаниях, не имею права на непрощение, на обиды, на страхи, пока Иисус мне не даст это право. Если я не имел такого права в Авдеевке, то сейчас, в Киеве, когда у меня всё хорошо, — тем более не имею на это права. Вот это чётко осознаю.
Я на Авдеевском направлении, а мой брат под Соледаром. Пишу ему, что «Иисус не дал мне право на ожесточение, потому что Он меня искупил», а брат мне ответил, что ему Иисус сказал то же самое!
– Ты вот сейчас упомянул искушение ненависти — скажи, а менялось ли вообще за эти годы твое отношение к врагу?
– К нашим врагам отношусь, как... ну, вот есть, например, бешеные собаки — чего на них жаловаться? В основном злился на наших, которые ведут себя безответственно. На командиров некоторых, на простых людей, которые неумышленно помогают врагу, или не понимают, что идёт война и надо думать по-другому. Ну, ты же к нашим относишься как к нормальным людям и ожидаешь от них чего-то. А там, по другую сторону, считаю, так или иначе у всех — разные стадии всяких психических заболеваний, а на больных людей не обижаются.
У меня есть чёткое понимание, что там люди действуют под силой демонов. И большинство из них с этим согласны — они чувствуют это бесовское влияние, и в этом «помазании» движутся. Им это нравится.
На войне ты явно чувствуешь дух смерти. Любой капеллан, который едет на ноль и потом возвращается, скажет вам, что там совсем другая атмосфера.
А так, конечно же, ещё много невежества, потому что, как говорил Бонхёффер, «главный враг добра — не зло, а глупость». С той стороны очень много глупых людей. Бог говорил о Ниневии с Ионой такие слова: «Эти люди не могут отличить правой руки от левой». То есть, люди ничего не соображают в понятиях справедливости и добра. И так было даже до 2014-го года. Я много ездил по России в нулевые, играл в шахматы. Там люди далеки от справедливости вообще. Моральные категории, даже в церкви, очень низкие.
– Что тебя удивило на войне, когда ты там оказался?
– Первое, чем был удивлен, когда Бог начал показывать, насколько я, как верующий, вообще не понимаю простую жизнь. Помните, Павел пишет о простой жизни и о том, чтобы ничто не мешало нам совершать служение. Приходило осознание о себе и многих людях в церкви — все мы просто капризные дети. Да, у всех нас что-то не получается, но тот уровень мелочей, из-за которых мы ропщем — это вообще ерунда полная. Просто ерунда.
Второе, чему удивился — это насколько Бог там близко, если ты Ему подчиняешься. И насколько быстро ты можешь очерстветь, законсервироваться, закрыться от Бога и людей, если что-то в своё сердце пускаешь. Больше всего хранимого храни сердце своё.
Скажу честно, у меня бывали такие времена, когда хотел просто выйти и начать проклинать некоторых людей, от злости (и я сейчас о наших людях говорю, не о врагах). Но начинал молиться «Отче наш» — кстати, очень сильная молитва, недооценённая в тылу, — и после этого начинал смотреть на тех самых людей, которых 15 минут назад хотел проклясть, Божьими глазами.
В тылу у тебя есть какая-то привычная, будничная жизнь, и периодически возникают подобные ситуации. А там это каждый день, постоянно. Каждый день видишь чью-то ошибку, из-за которой кто-то умер, или что-то произошло, или потеряли танк и так далее. И постоянно видишь жестокость россиян, даже по отношению к собственным солдатам, и вот это всё. И понимаешь, что ты каждый день должен входить в Божью благодать, молиться, перепроверять себя — может, ты уже всё, «поехал»...
Оказавшись в тылу, начал пересматривать свою жизнь и видеть, что огромное количество вещей — это просто капризы нашей души, и они мешают нам совершать служение и призвание. Увидел, что многие вещи, за которые цепляюсь, они вообще не важны, вообще. При том, что есть глубокое понимание, что как раз из-за них стопорюсь в своём хождении за Богом. До войны думал, что эти вещи очень ценны, а сейчас они для меня вообще не имеют никакого значения.
– Что на войне давалось тебе с трудом? Что для тебя было как-то особенно тяжело?
– Тяжело было без общины, без церкви. Если бы не молитвы людей, я вообще не знаю... Тяжело, что не было других братьев рядом, особенно таких, с которыми ты можешь укрепиться.
Конечно же, очень важна была моя продолжающаяся связь с общиной — я же всегда и десятину отделял, и пожертвования какие-то, молился. У меня были моменты, когда молился и чётко понимал: «Ага, мне эти деньги тут не нужны, так что в этом месяце 120 тысяч гривен пожертвую…» — взаимоскрепляющие связи, как написано к Ефесянам. От них я получаю молитвенную поддержку, ходатайство, когда пишу им о своих нуждах, а сам жертвую — что имею, то даю.
И вот эта связь, которая порой кажется не такой уж и важной, на самом деле является сильнейшей духовной связью. Она позволяла мне, приезжая, не чувствовать, что оторвался от общины. Ведь я знаю, что многие братья ощущают себя именно так: словно их просто оторвало, и они просто нигде... и потом, когда они снова приходят в церковь, их будто снова надо сшивать воедино. У меня этого не было — в духовном мире я оставался практикующим членом КЕМО, и думаю, что это очень сильно мне помогало. Потому что всё-таки уровень моей нормальности, после трёх лет в Донецкой области, был намного выше, чем уровень нормальности у других людей, прошедших то же самое.
– Если можешь, расскажи, как получилось, что ты перевёлся в тыл?
– Это было чудо, самое настоящее, сверхъестественное. Даже если бы какие-то генералы хотели бы повторить для «своего» человека то же самое — у них бы не вышло. Помню, ещё 27 мая 2025 года сижу в блиндаже под Лиманом, а 1-го июня уже в Киеве. Это было чудо, — по-другому не назовёшь.
Вообще всё, что произошло за тот период — чудо. Начиная с выхода из Авдеевки и до перевода в Киев. Молясь за перевод, понимал, что есть много пунктов, которые должны быть реализованы перед моим уходом, а это очень сложно, но иначе уйти без угрызений совести не смогу. Я же не мог просто «взять и уйти» — если взять многие параметры (компетентность, стрессоустойчивость, умение быстро и на истощение работать, и т.д), то на март 2024-го, наверное, я был одним из лучших в ВСУ в специфических задачах РЭР на «великих засобах». Молился, чтобы пришли компетентные парни, которых смогу обучить. И Бог очень быстро начал работать, и ответ начал подниматься по лестнице реализации.
Когда уже переводился, то понимал, что ребята без меня точно справятся — моё присутствие необязательно. Если бы переводился в марте или мае 2024-го, меня бы совесть мучила. Помню молился Господу и говорил: «Я не могу... я хочу вернуться в Киев, хочу служить в церкви, хочу просто развиваться дальше, но не могу так это оставить. Господи, дай для меня замену, я их обучу, и потом уже оставлю эту позицию». И в течение года всё каким-то невероятным чудом получилось.
В 2022 году, попав в ВСУ, получил откровение, что буду три года без общины. Вначале подумал, как и все нормальные люди, которые получают подобные вещи, что война закончится и демобилизация. Но никому и в голову не пришло бы, что в итоге из боевой бригады переведут и буду делать то, что делаю сейчас, и что буду активен в общине — при том, что война будет продолжаться, и буду продолжать службу в армии. Скажу честно, мне и сейчас это на голову не налазит.
– Я уже спрашивал тебя о том, что удивило тебя на войне. А было ли что-то, что удивило тебя уже в тылу?
– Удивило то, насколько у людей слабая вера. Удивило, что люди считают нормой все свои страхи и переживания. То есть, быть осторожным по отношению к тому, что летит с неба — это нормально. Но вот быть дёрганым для верующего — ненормально. Меня это очень сильно удивило. После того, что прошёл, мне казалось, что у меня ПТСР намного меньше, чем у этих людей, и что многих надо в психушку отправить — при том, что они ничего, кроме телеграм-каналов, не видели.
Уже пятый год войны идёт. Но люди, допустившие в своей жизни эти вещи, вместо того, чтобы стать качественно лучше и помогать другим выходить из посттравматических вопросов, сами, как в болотце, первые же топятся. Это меня очень сильно и удивило, и разочаровало. Тем более, что это вижу и среди служителей. Как вообще верующий пытается служить и показывать, что Господь есть Бог шалома, если он сам дёрганый? Легко быть в шаломе, когда всё в порядке — я на Мальдивах, я в шаломе...
Вера без дел мертва, но делами вера достигает совершенства. Попав в армию, я долго молился и получил обетование насчёт сохранности жизни, и сразу начал это практиковать. Помню, были мы под Курахово, и сдали место, где мы отдыхаем. Была информация, что ночью полетят несколько ракет. А я устал, меня только вывезли с позиции. Никуда я не буду прятаться, всё, я сплю. И я понимаю, что если они прилетят, мне кранты... Я читаю 90-й Псалом, молюсь, и где-то через минут сорок слышу: «Всё, ложись спать. Возлюбленному Моему даю сон...»
В три часа ночи — бах, бах... одну ракету сбили, другая упала в озеро Кураховское, а третья прилетела и не взорвалась. Понимаете? И таких случаев у меня, знаете, сколько было?..
Один раз молюсь и говорю: «Господи, мне надоело, я пошёл на воздух, а то сижу как крот в этом блиндаже, не могу выйти...» Беру картошку, чищу её на улице — хоть подышать воздухом могу, на солнышке погреться. И в этот момент слышу: «Молись!» Отвечаю: «Да, сейчас почищу картошку и буду молиться». «Молись сейчас!» — и начинаю молиться. В этот момент прилёт, и ещё прилёт. Меня оглушает, засыпает землей, в ушах звенит, ничего не слышу. Оказалось — вообще ни одной царапинки, ни одной! И я слышу: «Продолжай молиться». Дальше молюсь и понимаю, что ракеты буквально вспахивают наши позиции. Тут внутри слышу: «Просто приказывай им, чтобы они падали». Начинаю им приказывать, и вижу, как они падают в поле, за посадками.
Да, вот такие были случаи. Но этим вещам можно учиться только тогда, когда ты укоренён в том, что Господь о тебе заботится. Я получил от Господа обетование и начал практиковать — и вера делами достигает совершенства.
Как я могу полностью укорениться в том, что Господь меня хранит, если в каждой ситуации дёргаюсь? Доверяю ли я тому обетованию, которое получил? Понятно, что не надо искушать Господа. Это 100%. Но закопаться, как крот, на 6 метров в глубину, и не вылазить? Тогда кому ты доверяешь? Надо же как-то жить, продолжать функционировать.
Командиру всегда говорил: «Там летят шахеды, и всё такое, но вы будьте спокойны — пока я здесь, не переживайте. Вот когда уеду, будете переживать». Все смеются. Потом уезжаю, начинаются такие карнавалы, что все спрашивают: «Игорь, ты когда уже приедешь?» У меня вот такое было в том подразделении. Когда был в другом, то же самое. На каком-то этапе уже были люди, которые говорили: «А мы хотим в отделение к Игорю!»
Помню, наших ребят разбивали в Авдеевке, и они мокрые, — ноябрь! — бежали к нам, а мы их отогревали. Прибежал один, весь мокрый. Ему сразу термобельё новенькое отдаю. «Давай, всё, одевайся тёпленько, вот тебе кофе...» — это тоже часть такой жизни, когда понимаешь, что ты — благословение. И при этом сам за себя не паришься, потому что Бог тебя хранит. И всё — ты делаешь свою работу, а Бог тебя хранит. Думаю, что это вот именно то, чему не смог бы научиться, если бы не война.
За эти три года в каких-то вопросах, как мне кажется, вырос лет на 20-30. Иногда отматываю свои мысли, читаю что-то, что писал в 2018, 2019 годах... Это что такое, это что, я? Просто какой-то ребёнок пишет, честное слово...
– Что ты мог бы посоветовать тем нашим братьям и сёстрам, которые сейчас находятся на фронте? Что, может, посоветовал бы самому себе три года назад?
– Проповедовать своей работой.
Прикомандировали рядом со мной одного паренька, у него мама, как оказалась, эдакая «сумасшедшая» пятидесятница. Классический пример, я же тоже из пятидесятников сам. В каком смысле сумасшедшая? В хорошем смысле, в классическом. То есть, она очень набожная, у неё такой «хороший» молитвенный дух контроля :)) И она нашла таких же тёток из своей церкви, которые вместе заколпашили его, чтобы он ходил в церковь. Естественно, он не хочет никуда ходить, он думает, что все пятидесятники с ума сошли. И что вы думаете? Он попал в подразделение со мной. А я же для баптистов — баптист, для пятидесятников — пятидесятник...
В общем, работаем мы вместе, а он так смотрел-смотрел и говорит: «Игорь, я такой этики никогда не видел...» Ведь бывало работал я свои 12 часов, а потом ещё его 8 часов, когда у него проблемы были. Он видит, что все его матом кроют, а я его никогда не ругаю, просто спокойно объясняю ему всё...
Мы с ним общаемся, и он мне рассказывает о своей маме, и разные плохие вещи про пятидесятников говорит. А я говорю: «Да ты что, я же тоже пятидесятник». А он такой: «Да не, не может быть, они все сумасшедшие, все только молятся, и все ленивые, я с ними работал!» Из-за того, как я работал, он не мог поверить, что я тоже евангельский верующий.
Он также видел, что я его не ковыряю постоянно — то есть, мы говорим о Боге тогда, когда он спрашивает, а не когда я на него наседаю. Разные моменты бывали, порой он очень сильно был неправ, очень сильно. И когда он увидел мои реакции — как, и что, и где я сделал, и что потом произошло — то когда мы разъезжались, он аж плакал... Сказал, что после войны обязательно пойдёт в церковь.
Думаю, для меня это было самым главным таким моментом. В Новом Завете есть фраза, «работайте как для Господа», и «чтобы это было украшением проповедуемого вами Евангелия». То есть, моя рабочая этика — это украшение тому, во что верю и что проповедую. Если плохо работаю, значит, получается, что просто какой-то мешок для картошки надел и делаю вид, что красавица.
В общем, советую меньше болтать о Боге, а больше работать так, чтобы все видели, что ты — христианин. Потому что неверующий так работать не может. Я думаю, что именно это в такие тяжелые времена мы должны показать.
– И последний вопрос связан с тем, что совсем недавно ты женился...
– Можно сказать, я очень удачно вляпался :) хупа была всего две недели назад!
– Какие твои первые ощущения? Поделись своими чувствами и размышлениями, пожалуйста.
– Скажу так: моя жена меня долго ждала. Она не всегда верила, что всё-таки станет моей женой. Но ждала и вот, всё, — дождалась.
Но, честно говоря, ещё слишком мало времени прошло — ещё не понял, что происходит. Я понимаю, что всё поменялось, но что именно — не знаю. Единственное, что ясно — в моей жизни будет новый этап в служении. Всё больше утверждаюсь в том, что настоящий, хороший христианский брак, который раскрывается на все 100% — это брак с фокусом на служении Богу. Это, может быть, не обязательно служение в церкви, но это обязательно служение Богу. Всё время испытательного срока (а в нашей общине это один год) мы с женой об этом говорили, и мы движемся в этом ключе. Когда мы говорим о чём-то, мы как раз говорим именно в свете того, чтобы не потерять то, что уже есть, умножая, и ища что-то новое.
Когда мы будем проходить тяжёлые времена, — ведь все семьи проходят через разные непростые вещи, — нас это будет скреплять. Поэтому у меня хорошие ощущения, и у меня есть ожидание, что всё, что я получил хорошего на службе в армии, оно поможет мне служить в церкви. А если я где-то буду «заплывать за буйки», жена меня поправит. Она у меня молодец.
интервьюер — Алекс Фишман
Последнее: 05.05. Спасибо!
